Диагноз на миллион
Суть спора в следующем. Пожилая женщина, инвалид I группы, обратилась с иском в суд и потребовала с больницы больше миллиона рублей. Именно в такую сумму истица оценила свои моральные страдания из-за того, что врачи не смогли поставить ей правильный диагноз.
Пенсионерка попала в больницу с жалобами на боль в ноге. Женщину госпитализировали, но медики причину болей не нашли и довольно быстро выписали пенсионерку домой.
Пенсионерка заявила, что некачественная медицинская услуга причинила ей нравственные и физические страдания. У нее повысилось давление, началась депрессия. Понятно, что больница с такими обвинениями не согласилась и попросила суд назначить судебно-медицинскую экспертизу.
Судя по ее выводам, обследование пациентки соответствовало поставленному ей диагнозу. Ну а то, что врачи «не разглядели» перелома шейки бедра, то это связано «с объективной сложностью диагностики, поскольку истинный анамнез заболевания был выявлен после ее выписки».
Медэкспертиза в своем заключении указала, что при осмотре врачом-неврологом пациентке были запланированы консультации хирурга, но они не были проведены. По мнению экспертизы, от этого «дефекта медпомощи» никаких серьезных последствий не было. И, по заключению эксперта, «нет оснований считать, что действия врачей сами по себе причинили вред здоровью пациентки».
Районный суд, руководствуясь таким заключением, полностью отказал пенсионерке в иске. В своем решении суд записал: пациентка сама должна была доказать факт, что ей оказали ненадлежащую медицинскую помощь. Например, что после диагностирования ей перелома шейки бедра у нее возникли осложнения либо что состояние ее здоровья ухудшилось в результате действий ответчика, либо что объем оказанной ей медпомощи повлек негативные последствия для ее здоровья, либо создал такую угрозу.
В общем, пенсионерка, по мнению суда, сама должна была доказать вину медиков в причинении этого вреда. И она этого не сделала. А заключение экспертизы не подтвердило «противоправность поведения ответчика» и не подтвердила связь поведения врачей и наступление вреда. Вины медиков экспертиза не выявила.
Апелляция с таким решение коллег полностью согласилась. Более того, истице поставили в вину, что она, попав в больницу, «не сообщила симптомы, характерные для перелома шейки бедра». Поэтому диагноз «травма бедренной кости» врачами поставлен не был, соответственно, лечение не назначалось, «но данное обстоятельство не повлекло за собой причинение вреда больной». А еще местный суд заявил, что положили в больницу пенсионерку вообще-то не из-за травмы, а потому, что в регионе был паводок, и поэтому объявили режим ЧС. А ее как инвалида положили «на всякий случай» из-за многочисленных хронических заболеваний.
Недовольная такими решениями пациентка обжаловала их в Верховный суд РФ. Что суд увидел в материалах этого гражданского дела?
Он обнаружил «существенные нарушения норм материального и процессуального права». Судя по делу, требования пенсионерки компенсировать моральный вред основаны на факте некачественной медпомощи. Пациентке не сделали необходимые обследования и не поставили диагноз. Из-за этого было «несвоевременное лечение, что привело к ухудшению состояния здоровья истца, причинило ей физические и нравственные страдания». Тем самым, подчеркнул Верховный суд, было нарушено право гражданки на здоровье как нематериальное благо. Юридически значимыми и подлежащими доказыванию являются «факты переживания истицей физических или нравственных страданий в связи с посягательством причинителя вреда на принадлежащие ей нематериальные блага».
В нашем случае местные суды «неправомерно обязали истца доказывать обстоятельства, касающиеся некачественного оказания ей ответчиком медицинской помощи». Кроме этого местные суды также «неправомерно» освободили больницу от доказывания, почему они не виноваты в неправильном диагнозе. А уже неправильный диагноз повлек неправильное и несвоевременное лечение.
Еще Верховный суд указал местным судам, что они не применили статью 70 Закона № 323-ФЗ о полномочиях лечащего врача при оказании медпомощи, где сказано, что именно лечащий врач организует своевременное квалифицированное обследование и лечение пациента, приглашает для консультаций врачей-специалистов, при необходимости созывает консилиум. Именно лечащий врач ставит диагноз.
Да и тот факт, что в больницу ее положили из-за паводка, тоже не имеет значения. Местные суды свои выводы основали только на заключении медицинской экспертизы. В связи с этим Верховный суд напомнил, что заключение эксперта, равно как и другие доказательства по делу, не является исключительным средством доказывания и должно оцениваться не произвольно, а в совокупности со всеми имеющимися в деле доказательствами. Это значит, что выводы эксперта не могут целиком предопределять исход спора.
Кстати, по замечанию высокого суда и в заключении экспертизы отмечены недостатки в оказании медпомощи. Но местные суды не задали вопрос: была ли у больницы возможность правильно поставить диагноз в случае проведения всех необходимых исследований? Этот важный вопрос в суде даже не прозвучал.
Поэтому Верховный суд велел пересмотреть спор с учетом своих замечаний.
Прямая связь между действиями врачей и смертью пациента необязательна для компенсации морального вреда
Верховный Суд РФ опубликовал Определение № 18-КГ20-122-К4 от 22 марта по спору о взыскании с двух медицинских организаций компенсации морального вреда в пользу дочери скончавшейся пациентки.
Суды не усмотрели прямой связи между действиями врачей и смертью пациентки
В апреле 2018 г. гражданка Б., длительное время страдавшая почечной болезнью, обратилась за консультацией к врачу-урологу ООО «Клиника Екатерининская» в Краснодаре. Врач настоятельно рекомендовал провести операцию по удалению камня из левой почки, при этом на момент обращения в клинику состояние здоровья женщины было удовлетворительным.
После операции состояние пациентки резко ухудшилось, ее доставили в реанимацию ГБУЗ «Краевая клиническая больница № 1 имени профессора Станислава Очаповского», где экстренно удалили ранее прооперированную почку. В связи с тяжелым состоянием Б. ей было сделано еще несколько операций, но, несмотря на интенсивную терапию, пациентка скончалась.
Согласно заключению судмедэксперта, причиной смерти Б. явилось заболевание органов дыхания – двусторонняя очаговая пневмония, осложнившаяся легочно-сердечной недостаточностью. Данные акта внутренней экспертизы контроля качества лечения пациентки в краевой больнице не выявили никаких нарушений при оказании медицинской помощи больной. Проверка учреждения Министерством здравоохранения Краснодарского края также не нашла никаких нарушений в лечении женщины. В свою очередь, результаты проверки «Клиники Екатерининской» территориальным органом Росздравнадзора показали, что медицинская помощь в этой организации оказывалась Б. в соответствии с установленными нормативами.
В ходе судебного разбирательства была назначена судебная медицинская экспертиза, ее результаты показали, что диагноз, поставленный пациентке в клинике, был правильным, но не полным, а лечащий врач этой организации допустил ряд упущений при ведении медицинской документации. В этом заключении также отмечалось, что Б. не назначалась и не выполнялась риносцинтиграфия, позволяющая распознать патологические изменения в структурах мочевыделительной системы. В условиях же краевой клинической больницы, куда пациентка поступила в крайне тяжелом состоянии с клинической картиной сепсиса, септического шока и полиорганной недостаточности, медицинская помощь оказывалась правильно и своевременно. В экспертном заключении также подчеркивалось, что ввиду наличия дефектов ведения медицинской документации врачом-урологом общества «Клиника Екатерининская» не представляется возможным высказаться о наличии или отсутствии прямой причинно-следственной связи между действиями лечащего врача и смертью Б.
В итоге суд отказал в удовлетворении иска со ссылкой на отсутствие прямой причинно-следственной связи между действиями работников обеих медорганизаций и наступившей смертью Б., а также на отсутствие вины ответчиков в летальном исходе. При этом он отметил, что допущенные врачами общества «Клиника Екатерининская» дефекты в диагностировании состояния Б. не находятся в прямой причинно-следственной связи с ее смертью. Суд добавил, что проведение операции было показано пациентке, сама по себе операция несет определенные риски ухудшения состояния здоровья (в том числе наступление сепсиса и летального исхода), о чем Б. была уведомлена, согласившись на операцию.
Апелляция и кассация поддержали решение нижестоящего суда. Вторая инстанция добавила, что истец не доказала наличие причинно-следственной связи между оказанной ответчиками медицинской помощью и смертью ее матери.
ВС подчеркнул, что учитывать нужно и косвенную причинную связь
Впоследствии Маргарита Шиян обратилась в Верховный Суд РФ, который отменил судебные акты нижестоящих инстанций и вернул дело на новое рассмотрение.
Судебная коллегия по гражданским делам ВС напомнила, что для привлечения к ответственности в виде компенсации морального вреда юридически значимыми и подлежащими доказыванию являются обстоятельства, связанные с тем, что потерпевший перенес физические или нравственные страдания в связи с посягательством причинителя вреда на принадлежащие ему нематериальные блага (в рассматриваемом случае – право на родственные и семейные связи). При этом установленная законом презумпция вины причинителя вреда предполагает, что доказательства отсутствия его вины должен представить сам ответчик. Потерпевший доказывает факты наличия вреда, а также то, что ответчик является причинителем вреда или лицом, в силу закона обязанным возместить вред.
Таким образом, пояснил ВС, оба ответчика должны были доказать отсутствие своей вины в причинении морального вреда истцу в связи со смертью ее матери, медицинская помощь которой была оказана, как утверждала истец, ненадлежащим образом. «Суждение судебных инстанций о том, что одним из условий наступления ответственности за причинение морального вреда является наличие прямой причинной связи между противоправным поведением ответчиков (ООО “Клиника Екатерининская”, Краевая клиническая больница № 1) и наступившим вредом – смертью Б. (матери Маргариты Шиян), повлекшей причинение Маргарите Шиян моральных страданий, противоречит приведенному правовому регулированию спорных отношений, которым возможность взыскания компенсации морального вреда не поставлена в зависимость от наличия только прямой причинной связи между противоправным поведением причинителя вреда и наступившим вредом», – отмечено в определении.
Верховный Суд добавил, что в данном случае юридическое значение может иметь и косвенная (опосредованная) причинная связь, если дефекты (недостатки) оказания работниками обоих ответчиков медицинской помощи Б. могли способствовать ухудшению состояния ее здоровья и привести к ее смерти. При этом ухудшение состояния здоровья человека вследствие ненадлежащего оказания ему медицинской помощи причиняет вред как самому пациенту, так и его родственникам, является достаточным основанием для компенсации морального вреда.
В определении отмечается, что нижестоящие суды не дали оценки доводам истца о том, что при надлежащем оказании медицинской помощи Б. ее смерти можно было бы избежать, и не применили к спорным отношениям ст. 70 Закона об основах охраны здоровья граждан в РФ, определяющую полномочия лечащего врача при оказании медпомощи пациенту. Кроме того, подчеркнул Суд, нижестоящим инстанциям следовало выяснить, какие меры конкретно предпринимались медицинским персоналом ответчиков для надлежащего оказания медпомощи Б., соответствовало ли лечение последней всем установленным стандартам, какие средства принимались для сохранения жизни пациентки в угрожающей ситуации.
Вместо выяснения указанных обстоятельств, отметил Суд, первая и апелляционная инстанции фактически возложили ответственность за негативные последствия оказанной медицинской помощи на Б., отметив, что та была уведомлена об определенных постоперационных рисках. Нижестоящие суды также не дали собственной правовой оценки тому обстоятельству, что в заключении судебно-медицинской экспертизы был отмечен ряд дефектов в оказании медицинской помощи Б.
Вывод ВС может изменить практику
Адвокат АП Челябинской области Елена Цыпина полагает, что ключевой вывод Суда о том, что закон не содержит указания на характер причинной связи между противоправным поведением причинителя вреда и наступившим моральным вредом и не предусматривает в качестве юридически значимой для возложения на причинителя вреда обязанности возместить моральный вред только прямую причинную связь, позволит изменить судебную практику, сложившуюся при рассмотрении такой категории дел.
Она пояснила, что до настоящего времени характер причинной связи все-таки являлся основополагающим моментом при вынесении решения по делу. На практике суды, рассматривая «медицинские» дела, как правило, приходят к выводу об отсутствии правовых оснований для удовлетворения исковых требований родственников умерших пациентов ввиду отсутствия прямой причинно-следственной связи между действиями медицинских работников и смертью родственника, даже при наличии выявленных дефектов оказания медицинской помощи. «Такие выводы суды основывают на результатах медицинской экспертизы. Надо заметить, что предметом исследования медицинской экспертизы, как правило, являются установление дефектов оказания медицинской помощи и установление причинной связи между дефектами оказания медицинской помощи и смертью пациента. Однако такого исследования совершенно недостаточно, если родными умершего пациента заявлено требование о перенесенных переживаниях, возникших в результате ненадлежащего оказания медицинской помощи их близкому человеку, травмирующей стрессовой ситуации, возникшей в процессе наблюдения за его страданиями, и т.д. Именно такая ситуация прослеживается в рассматриваемом гражданском деле», – подчеркнула адвокат.
Елена Цыпина выразила надежду, что с учетом увеличения подобных споров и разнообразия судебной практики все разногласия могут быть устранены путем соответствующих разъяснений ВС РФ.
Адвокат, председатель Коллегии адвокатов системы биоэкологической безопасности и здравоохранения РФ Юрий Меженков отметил, что судебный акт ВС продолжает серию определений, заложенных несколько лет назад судьей Верховного Суда Людмилой Пчелинцевой. «Основной тезис определения говорит о презумпции вины в гражданском праве и о том, что медицинская организация должна доказать отсутствие своей вины в причинении вреда истцу. Истец со своей стороны обязан доказать лишь сам факт вреда», – пояснил он.
По словам эксперта, нововведением, которое может изменить подход к рассмотрению такого рода дел, является указание Суда на то, что отсутствие прямой причинно-следственной связи между действиями медицинской организации и вредом не может служить основанием для отказа в иске, даже если это отсутствие подтверждено различного уровня экспертизами. «Судам при рассмотрении дел следует учитывать не только прямую причинно-следственную связь между действием (бездействием) и последствиями, но и косвенную. В связи с этим огромное значение приобретает соблюдение медицинскими организациями стандартов оказания медицинской помощи. Даже незначительное отклонение от установленного стандарта может стать основанием для удовлетворения исков в пользу пациентов», – подытожил Юрий Меженков.
Партнер юридической компании Law&Commerce Offer Виктория Соловьёва отметила, что рассматриваемый случай свидетельствует о том, что суды крайне неохотно меняют свой традиционный подход к разрешению споров, связанных с компенсацией морального вреда. «ГК РФ не указывает в качестве основания для взыскания компенсации морального вреда наличие именно прямой причинно-следственной связи. И неверная трактовка положений закона приводит к тому, что нормы о компенсации морального вреда в РФ носят практически декларативный характер», – убеждена она.
По словам эксперта, Судебная коллегия по гражданским делам ВС неоднократно обращала внимание нижестоящих судов на то, что нормами гражданского законодательства о деликтной ответственности возможность взыскания с причинителя вреда компенсации морального вреда не поставлена в зависимость от наличия именно прямой причинной связи между противоправным деянием и наступившим вредом. Соответственно, ошибочно указание судебных инстанций на то, что как в уголовном, так и в гражданском праве наличие непрямой (косвенной, опосредованной) причинной связи между противоправным деянием и наступившим вредом означает, что это деяние лежит за пределами данного конкретного случая, следовательно, за пределами юридически значимой причинной связи (например, Определение ВС РФ от 13 января 2020 г. № 57-КГ19-7).
«Ни для кого не секрет, что спорить с медицинскими организациями достаточно сложно ввиду замкнутости данного сообщества и специфики оказываемых ими услуг, поэтому доказывание причинения вреда в такой категории дел – весьма затратный и сложный процесс. Выводы ВС по данному делу могут помочь другим пациентам более эффективно защищать свои права в спорах с медицинскими организациями», – резюмировала Виктория Соловьёва.
Адвокату удалось в апелляции доказать, что врач-инфекционист не является должностным лицом
Верховный Суд Республики Ингушетия апелляционным постановлением от 7 июля частично отменил приговор в отношении врача-инфекциониста Х.М., осужденной за халатность и служебный подлог.
Адвокат АП Республики Ингушетия Башир Точиев рассказал «АГ» об обстоятельствах дела и стратегии защиты.
Неназначенный анализ не позволил своевременно выявить у ребенка диабет
По версии следствия, 18 июня 2018 г. в инфекционное отделение Ингушской Республиканской клинической больницы по направлению из частного медцентра была госпитализирована 10-летняя Я.Г. с диагнозом «ОРВИ. Афтозный стоматит» и подозрением на пилоростеноз и кишечную непроходимость. Девочка с рождения страдала ДЦП, правосторонним гемипарезом, частыми ОРВИ.
После осмотра пациентки врач-инфекционист приемного отделения Х.М. назначила симптоматическое лечение – антисептики, капельницу, глюкозу и солевые растворы. Также были назначены общий анализ крови и мочи, РВ-ВИЧ, а также исследование на наличие паразитов. На следующий день пациентка была передана лечащему врачу.
Однако затем состояние ребенка стало ухудшаться, и утром 20 июня ее доставили в Детскую республиканскую клиническую больницу для дальнейшего стационарного обследования. Девочка впала в кому и на следующий день умерла. Посмертно у нее был диагностирован сахарный диабет I типа.
Как указано в обвинительном заключении (имеется в распоряжении «АГ»), Х.М., не проведя комплекс медицинских вмешательств, направленных на распознавание состояний или установления наличия (отсутствия) заболеваний посредством проведения лабораторных, инструментальных и иных диагностических исследований, своевременно не приняла меры по оказанию Я.Г. квалифицированной медпомощи, – в частности, не назначила биохимический анализ крови, что не позволило своевременно диагностировать диабет и назначить адекватную терапию, вследствие чего состояние ребенка стало ухудшаться. Бездействие Х.М. было квалифицировано по ч. 1 ст. 293 УК как халатность.
Там же отмечается, что Х.М., являясь должностным лицом, совершила служебный подлог – желая скрыть факт ненадлежащего проведения лабораторных исследований для установления диагноза Я.Г. и выбора схемы лечения, она внесла в ее медицинскую карту сведения о том, что при первичном осмотре пациентке в числе прочих лабораторных исследований был назначен биохимический анализ крови, хотя в действительности он не назначался и не проводился.
Таким образом, Х.М. также обвинялась в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 292 УК, – служебном подлоге, т.е. внесении должностным лицом в официальные документы заведомо ложных сведений, если эти деяния совершены из иной личной заинтересованности.
В отношении обвиняемой была избрана мера пресечения в виде подписки о невыезде и надлежащем поведении.
Впоследствии мать скончавшейся пациентки, признанная потерпевшей в рамках данного уголовного дела, обратилась в суд с иском о взыскании с врача компенсации морального вреда в размере 7 млн руб.
Суд признал врача виновной по обоим эпизодам обвинения
Как отмечается в приговоре Магасского районного суда Республики Ингушетия от 20 января 2020 г. (есть у «АГ»), в ходе внеплановой проверки Ингушской республиканской клинической больницы были выявлены нарушения обязательных требований или требований, установленных муниципальными правовыми актами.
Так, медицинская помощь Я.Г. была оказана с нарушениями Стандарта специализированной медпомощи детям при острых респираторных заболеваниях средней степени тяжести, утвержденного Приказом Минздрава России от 9 ноября 2012 г. № 798н, что не позволило своевременно выявить сахарный диабет I типа и назначить адекватную состоянию терапию, создало угрозу жизни и здоровью ребенка и нарушило его права на получение качественной медпомощи, гарантированные ч. 2 ст. 19 Закона об основах охраны здоровья.
Кроме того, не была проведена консультация специалистов, не проведены расчет и введение инфузионной терапии, без соответствующего анализа были назначены внутривенные вливания 5%-ного раствора глюкозы, что провоцировало развитие заболевания и способствовало ухудшению состояния здоровья пациентки. Объективных причин, препятствующих правильной диагностике и лечению Я.Х., не имелось.
В судебном заседании подсудимая не признала себя виновной. Она пояснила суду, что в день поступления Я.Г. в инфекционное отделение выполняла функции приемного врача, в обязанности которого не входит постановка окончательного диагноза, – его ставит лечащий врач по истечении трех дней обследования пациента.
В частности, в первый день выставляется предположительный диагноз, и лечение назначается только по симптомам. При поступлении в стационар девочка находилась в состоянии средней тяжести. Ей был назначен минимальный стандартный план обследования, назначаемый всем больным с таким диагнозом. Согласно показаниям подсудимой, она как врач-инфекционист должна круглосуточно дежурить в приемном отделении и ходить на консультации во все другие отделения больницы, куда ее вызывают медсестры.
Она также добавила, что знала о наличии у пациентки ДЦП, стоматита и обезвоживания, однако для установления окончательного диагноза требовался консилиум с участием хирурга, невролога и педиатра. Результаты анализов были в пределах нормы и не содержали признаков, указывающих на наличие диабета. На учете у эндокринолога девочка также не стояла. Симптоматически Х.М. сделала все, что от нее зависело. То, что ребенок впадет в кому и умрет, никто из врачей предположить не мог.
Касательно нарушения ею Приказа Минздрава России от 9 ноября 2012 г. № 798н об утверждении стандарта специализированной медпомощи детям при острых респираторных заболеваниях средней тяжести подсудимая обратила внимание суда, что данным документом они руководствуются по указанию Минздрава Республики Ингушетия только с апреля 2019 г. В этом приказе указано проведение биохимического анализа крови. До этого в медучреждении применялись стандарты, разработанные инфекционным отделением № 5 центральной городской больницы г. Ростова-на-Дону, в котором не указано не необходимость данного анализа. Таким образом, в июне 2018 г. анализ крови на биохимию при диагнозах ОРВИ и стоматит больным не проводился.
По эпизоду обвинения в подлоге Х.М. пояснила, что к тому времени ее дежурство длилось больше суток, и она очень устала, поэтому, заполняя историю болезни Я.Г., писала с большим количеством сокращений. Когда ее попросили срочно сдать медкарту, она заново переписала результаты первичного осмотра, чтобы они были понятны остальным, и в спешке машинально внесла анализ крови на биохимию. О том, что она переписала историю болезни, подсудимая сообщила следователю.
При этом она подчеркнула, что не наделена организационно-распорядительными или административно-хозяйственными функциями, поэтому не является должностным лицом.
Доводы подсудимой и ее защитника о том, что Х.М. не является должностным лицом, а медкарта больного не относится к официальным документам, в связи с чем подсудимая не может быть привлечена к уголовной ответственности, поскольку не является субъектом указанных преступлений, суд счел несостоятельными. Он указал, что к организационно-распорядительным функциям относятся полномочия по принятию решений, имеющих юридическое значение и влекущих юридические последствия. Согласно должностной инструкции врача-инфекциониста Ингушской республиканской клинической больницы, подсудимая такими полномочиями наделена.
В приговоре также подчеркивается, что Приказом Минсоцразвития РФ от 22 ноября 2004 г. № 255 «О Порядке оказания первичной медико-санитарной помощи гражданам, имеющим право на получение набора социальных услуг» утверждены перечень и формы медицинской документации, к которым относится медкарта стационарного больного. Согласно требованиям ст. 22 Закона об основах охраны здоровья пациент либо его законный представитель вправе непосредственно знакомиться с медицинскими документами, отражающими состояние его здоровья и получать на ее основании консультации других специалистов. Одним из принципов, отраженных в данном Законе, является принцип соблюдения врачебной тайны.
Таким образом, приведенные нормы свидетельствуют о том, что медкарта больного, в том числе стационарного, является официальным документом: форма и правила ее заполнение утверждены исполнительной государственной властью, сведения о состоянии здоровья пациента влекут применение определенного порядка оказания медико-санитарной помощи гражданам, имеющим право на получение соцуслуг, данные сведения являются конфиденциальными. Первичная медицинская документация, указал суд со ссылкой на ст. 55 и 71 ГПК РФ, ст. 74 и 81 УПК РФ, это и юридический документ, поэтому является письменным доказательством в суде при урегулировании конфликтов межу врачами и пациентами, а также первичным документом при формировании финансовой документации по оплате медпомощи. Кроме того, независимо от ее формы, первичная меддокументация используется при осуществлении контроля качества оказанной медпомощи.
Суд добавил, что данный вывод о том, что медкарта обладает всеми признаками официального документа, подтверждается позицией Конституционного Суда РФ, изложенной в Определении от 17 июля 2012 г. № 1469-О/2012.
В итоге Х.М. была признана виновной по ч. 1 ст. 293 и ч. 1 ст. 292 УК с назначением наказания в виде 400 часов обязательных работ. Мера пресечения была отменена.
В удовлетворении искового заявления потерпевшей о взыскании с осужденной компенсации морального вреда суд отказал, сославшись на вступившее в силу решение Магасского райсуда от 5 сентября 2019 г., которым в пользу потерпевшей с Ингушской Республиканской клинической больницы была взыскана компенсация морального вреда в 2 млн руб.
«Моя подзащитная не являлась должностным лицом, а преступления, в совершении которых она обвинялась, относятся к категории должностных. К сожалению, ни органы предварительного расследования, ни суд первой инстанции не услышали наши доводы», – прокомментировал приговор Башир Точиев.
Обжалование приговора
Приговор был обжалован в Верховный Суд Республики Ингушетия со стороны как обвинения, так и защиты.
В апелляционной жалобе (есть у «АГ») защита указала, что приговор подлежит отмене в связи с существенными нарушениями требований ч. 1–3 ст. 389.15 УК. Так, для привлечения к ответственности за халатность (ч. 1 ст. 293 УК) необходимо установить конкретный круг обязанностей подсудимой как должностного лица, соответствующие акты, которыми они установлены, а также какие именно положения были нарушены.
Защитник подчеркнул, что в соответствии с трудовым договором его подзащитная не была наделена организационно-распорядительными или административно-хозяйственными функциями, в силу чего она не может являться должностным лицом. Аналогичное также следует из должностной инструкции врача-инфекциониста, с которой Х.М. не была ознакомлена.
Согласно позиции Верховного Суда РФ (п. 2 Постановления Пленума от 16 октября 2009 г. № 19, п. 3 Постановления Пленума от 9 июля 2013 г. № 24) врачи, не обладающие вышеуказанными функциями, выполняют не служебные, а профессиональные, технические обязанности, а требования, которые они предъявляют к больным или коллегам, являются частью их профессиональной деятельности и не могут быть эквивалентны выполнению организационно-распорядительных полномочий. К должностным лицам в сфере здравоохранения относятся, в частности, работники Минздавсоцразвития, департаментов и управлений здравоохранения, главврачи лечебно-профилактических учреждений и их заместители, руководители структурных подразделений, заведующие отделениями, отделами, аптеками, лабораториями, клиниками, кафедрами, а также главные (старшие) медсестры.
Адвокат также обратил внимание апелляции, что в соответствии с диспозицией ст. 292 УК предметом служебного подлога является официальный документ. В свою очередь, медкарта стационарного больного таковым не является, поскольку это основной учетный первичный медицинский документ, предназначенный для внутреннего обращения в лечебном учреждении. Данная карта не освобождает больного от каких-либо обязанностей и не предоставляет ему никаких прав.
Субъектами служебного подлога могут быть уполномоченные должностные лица, госслужащие или служащие органа местного самоуправления, не являющиеся должностными лицами. При этом подзащитная не относится ни к одной из указанных категорий. Ее обвинение, подчеркивается в апелляционной жалобе, построено на субъективном мнении следователя, без конкретики и обоснования, а суд согласился с абстрактными доводами без должной проверки и оценки.
«Изложенное однозначно подтверждает, что в действиях моей подзащитной нет состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 292 УК РФ и ч. 1 ст. 293 УК РФ, т.е. отсутствуют юридические признаки, позволяющие признать действия, совершенные подсудимой, преступными», – сообщалось в документе. В связи с этим адвокат просил отменить приговор и оправдать его подзащитную с правом на реабилитацию.
Как отмечалось в апелляционном представлении прокурора (также имеется в распоряжении «АГ»), приговор подлежит отмене как незаконный и необоснованный. По мнению прокуратуры, органы предварительного следствия неверно квалифицировали действия осужденной по ст. 293 УК, поскольку она не является должностным лицом.
Со ссылкой на п. 2 Постановления Пленума ВС № 19 и Обзор надзорной практики Судебной коллегии по уголовным делам ВС за 2007 г. прокуратура указала, что врачи, непосредственно исполняющие свои профессиональные обязанности, не являются субъектом преступления, предусмотренного ст. 293 УК. Обоснованной данную квалификацию следует признать, если врач не исполнял или ненадлежаще исполнял обязанности должностного лица, возложенные на него постоянно, временно или по специальному полномочию. Однако материалы дела не содержат сведений о том, что на осужденную возлагались такие обязанности в лечебном учреждении.
Кроме того, органы предварительного следствия не конкретизировали наступившие последствия в виде смерти Я.Г. от преступных действий осужденной.
Таким образом, резюмировалось в апелляционном представлении, действия Х.М. подлежали квалификации по ч. 2 ст. 109 УК – причинение смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения лицом своих профессиональных обязанностей. Представитель гособвинения указал, что дело подлежало возврату прокурору в порядке ст. 237 УПК для переквалификации.
Апелляция поддержала доводы защиты
Рассмотрев материалы дела, ВС Республики Ингушетия в апелляционном постановлении от 7 июля 2020 г. (имеется в редакции «АГ») указал, что суд первой инстанции, признавая Х.М. виновной в инкриминируемых ей деяниях, исходил из того, что она является субъектом данного преступления.
При этом суд не учел следующие обстоятельства. В соответствии с Постановлением Пленума ВС № 19 при рассмотрении уголовных дел, связанных с должностными полномочиями, судам необходимо устанавливать, является ли подсудимый субъектом указанных преступлений – должностным лицом согласно п. 1 примечаний к ст. 285 УК.
Согласно должностной инструкции врач-инфекционист непосредственно подчиняется заведующему отделения и не обладает какими-либо организационно-распорядительными и административно-хозяйственными функциями. Как следует из содержания прав и обязанностей врача, средний медперсонал подчиняется ему лишь в процессе организации и контроля правильности проведения диагностических и лечебных процедур. Все иные действия, в том числе по контролю за работой медперсонала, рационального использования реактивов и лекарств, соблюдения правил техники безопасности и охраны труда средним и младшим медперсоналом, врач-инфекционист осуществляет только в процессе выполнения профессиональных обязанностей, в том числе в ходе дежурств по больнице.
Суд подчеркнул, что, исходя из установленных фактических обстоятельств, а также анализа правовых норм, осужденная действовала в пределах профессиональных обязанностей врача-инфекциониста, которые не относились и не могут быть отнесены к организационно-распорядительным и административно-хозяйственным функциям, чему нижестоящий суд не дал надлежащей оценки. В этих обстоятельствах вывод первой инстанции о том, что при выполнении указанных действий (бездействия) осужденная действовала в качестве должностного лица, не соответствует уголовному закону.
В итоге приговор в части осуждения Х.М. по ч. 1 ст. 293 УК был отменен с правом на реабилитацию, за отсутствием в действиях подсудимой состава преступления. Вместе с тем ее действия по ч. 1 ст. 292 УК апелляция признала подлежащими переквалификации по ч. 1 ст. 327 (подделка официального документа) с наказанием в виде штрафа в 50 тыс. руб. При назначении наказания суд учел, что инкриминированное деяние относится к преступлениям небольшой тяжести, со дня совершения которого прошло два года, поэтому в соответствии с п. «а» ч. 1 ст. 78 УК осужденная подлежит освобождению от наказания за истечением сроков давности уголовного преследования.
Комментируя апелляционное постановление, Башир Точиев отметил, что выводы суда в части прекращения уголовного дела по ч. 1 ст. 293 УК с признанием права на реабилитацию оценивает положительно. В то же время с переквалификацией второго эпизода он не согласен: «Считаю, что медицинская карта не является официальным документом, поэтому уголовное дело по обвинению по ч. 1 ст. 292 УК также следовало прекратить за отсутствием состава преступления с признанием права на реабилитацию», – подчеркнул защитник.
Адвокат добавил, что его подзащитная не желает далее обжаловать состоявшееся решение суда. Также она пока не определилась, подавать ли исковое заявление о реабилитации. На вопрос о возможном кассационном обжаловании апелляционного постановления стороной обвинения Башир Точиев ответил, что это представляется маловероятным.
«Считаю, что для правоприменительной практики – особенно в Ингушетии – данное постановление республиканского Верховного Суда будет иметь существенное значение, способствуя если не исключению, то хотя бы минимизации случаев необоснованного привлечения к уголовной ответственности по должностным преступлениям лиц, такими не являющихся», – резюмировал адвокат.
