Три мифа о декабристах
В свое время классик русской историографии Василий Ключевский констатировал, что в обществе господствуют не совсем ясные суждения насчет событий 14 декабря 1825 года: «Одни видят в нем политическую эпопею, другие считают его великим несчастием». Как свидетельствует наш собеседник историк Сергей ЭРЛИХ, в различные времена на оценку обществом деятельности декабристов влияла политическая конъюнктура. Этой теме посвящены и его книги, и докторская диссертация, защищенная летом нынешнего года в Санкт-Петербургском институте истории РАН. С ним мы и беседуем. Кстати, как раз накануне 190-летней годовщины со дня восстания декабристов на Сенатской площади.
Из фондов Гос. музея истории религии » >
Так художник Василий Перов спустя полвека после событий на Сенатской площади изобразил убийство мятежниками генерал-губернатора Милорадовича.
Из фондов Гос. музея истории религии
– Сергей Ефроимович, как сразу после выступления декабристов называли это событие: бунтом, мятежом, восстанием?
– В следственных делах декабристов встречаются все три определения, которые вы перечислили. Реже всего – «восстание», потому что само слово имеет подспудно положительное значение. Как раз в те годы Россия сочувствовала восстанию греков против Османской империи.
Чаще всего применительно к декабристам употреблялось понятие «бунт», а еще чаще – «мятеж». Следствие ведь не искало истину, а подводило деяние подследственных под статьи действовавшего тогда свода законов. Михаил Сперанский, входивший в состав Верховного уголовного суда по делу декабристов, составлял перечень их «вин» с точки зрения закона. Первая – покушение на цареубийство, вторая – бунт, третья – мятеж воинский.
Вообще же выступление декабристов, как бы его ни называли, – яркий пример того, как могут расходиться реальное историческое событие и память о нем. Историк и писатель Марк Алданов совершенно справедливо отмечал: «Декабристы ничего не разрушили и ничего не создали. Ценность того, что они сделали, заключается всецело в их легенде». А создал эту легенду о декабристах, или миф, Александр Иванович Герцен. Учтите, миф – это вовсе не ложь. Это своего рода священный образец, с которым соотносят свои действия те, кто в него верует.
– В чем же смысл герценовского мифа?
– С давних пор в народном общественном сознании господствовала мифологема «cвятой Георгий борется со змием». Георгием представлялся русский царь, который сражается с внешними врагами и их внутренними прислужниками. Те, кто против царя, априори воспринимались как исчадия ада, выступающие против святого рыцаря. В обществе и народном сознании они не имели опоры и сочувствия.
Что могли сделать в таких условиях противники царя? Только объявить, что «царь ненастоящий». О том, что они «настоящие цари», говорили и Лжедмитрии, и Емельян Пугачев. А Болотников и Степан Разин утверждали, что они воеводы «настоящего царя». Даже декабристы, будучи прагматиками, на Сенатскую площадь выводили солдат под лозунгами не республики и конституции, а верности присяге «истинному императору» Константину – в противовес «лжецарю» Николаю. То есть они тоже использовали формулу «настоящего царя», понятную простому народу.
Кстати, как известно, одновременно с выступлением на Сенатской площади на юге произошло восстание Черниговского полка. Организатор этого бунта Сергей Муравьев-Апостол, глубоко религиозный человек, решил отказаться от «царского прикрытия». Он написал так называемый революционный катехизис, который зачитывал полковой священник перед солдатами. Там со ссылками на Священное Писание доказывалось, что народ имеет право восстать против «неправого царя». Но в конечном итоге это не сработало.
Как только солдаты поняли, что Муравьев-Апостол не является «наместником царя», они сразу же вышли из-под контроля. В советское время эту ситуацию обычно обходили стороной, но она очень хорошо описана Оксаной Киянской в книге «Южный бунт», которая вышла в 1997 году. Там честно рассказывалось, что все в результате вылилось в пьяный погром.
Что же сделал Герцен? Он все перевернул с ног на голову. Святыми рыцарями стали декабристы, а Николай I превратился в настоящее исчадие ада. Как только Герцен его ни называл: «драконом», «змеем», «медузой Горгоной». Кроме того, Герцен неоднократно проводил параллели между Христом и декабристами: восстание против фарисеев, неправедный суд, казнь, возвращение из Сибири как «воскрешение».
Герцену очень не повезло, что в советское время его стали воспринимать на уровне литературных критиков, революционных демократов типа Писарева и Добролюбова. На самом деле, по моему убеждению, Герцен – лучший стилист русской литературы. И тот яркий образ, который он создал вокруг декабристов, оказал огромное влияние на читающую публику в России – на рождавшуюся тогда интеллигенцию. Она формировалась как раз в контексте декабристского мифа. Основой ее этики стали декабристы как герои-мученики, не жалеющие своей жизни ради обездоленного народа. Самопожертвование ради общего дела – тезис, сыгравший решающую роль в становлении интеллигенции.
– Как же эта идея сработала?
– Не только в смысле борьбы за власть, но и в широком, просветительском значении, когда много представителей интеллигенции, воспитанных на идее жертвы ради народа, пошли работать в провинцию учителями, земскими врачами и т. д.
В политическом же смысле декабристский миф воспитывал непримиримость к власти: он исходил из посыла, что с ней нельзя договориться, ее можно только свергнуть, уничтожить. Миф сработал в 1905-м, а потом 1917-м, когда вокруг ненависти к власти объединились широкие круги, начиная от анархистов и заканчивая конституционными демократами. Для них всех декабристы были своего рода путеводной звездой, примером для подражания.
Недаром в марте 1917 года Временное правительство заказало Дмитрию Мережковскому, который к тому времени написал о декабристах несколько романов, брошюру для солдат. Она называлась «Первенцы свободы», а посвящалась «продолжателю дела декабристов» – Александру Керенскому.
– Со школьной скамьи помню наизусть ленинские строки: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию». Дальше Ленин в своей статье «Памяти Герцена» проводил нить к революционерам-разночинцам, а затем к пролетариату.
– Это так, но, когда большевики уже пришли к власти, функция декабристского мифа поменялась: его целью было обосновать право большевиков на власть как идейных наследников декабристов. В сталинское время «борьбы с космополитизмом» революционный пафос декабристов отодвинули в тень: упор делали на то, что они были патриотами страны, защитниками Отечества – участниками войны 1812 года.
С начала 1960-х годов, после свернутой хрущевской оттепели, декабристов взяла на вооружение оппозиционно мыслящая интеллигенция (диссиденты). Используя аллюзии, она прославляла самоотверженность и смелость борцов за политическую свободу и противников деспотического режима. Об этом эзоповым языком говорилось даже в книгах такого блестящего профессионального историка, каковым был Натан Эйдельман.
Интеллигенция в каком-то смысле видела в себе декабристов, гонимых борцов за свободу, а в действовавшем политическом режиме – подобие николаевской реакции. И это придавало силы. И недаром появился знаменитый романс Галича «Смеешь выйти на площадь», посвященный вроде бы декабристам, но на самом деле воспевавший борцов против советского политического режима.
Поэтому восемь человек, которые вышли в августе 1968 года на Красную площадь, протестуя против советского вторжения в Чехословакию и подавления «пражской весны», осознавали себя продолжателями декабристов. В августе 1991 года, когда на площади под лозунгами свободы вышли уже тысячи, снова звучали декабристские аналогии.
– За четверть века, прошедшие с 1991 года, общество проделало немалый путь. Как вы считаете, каково сегодня звучание декабристского мифа?
– Сегодня единого представления нет. Декабристский миф существует в трех вариантах.
Первый – прежний коммунистический: он подает слабые признаки жизни. Согласно ему, декабристы не столько сторонники либеральных западных ценностей, сколько патриоты, защитники страны от наполеоновского вторжения, воплощение национального духа.
Второй вариант я бы назвал православно-монархическим. В нем декабристы воспринимаются однозначно негативными персонажами, которые набрались западных идей, посягнули на законную власть, хотели развалить страну, посеять хаос. Героическими чертами наделяется образ Николая I, который решительными действиями воспрепятствовал разрушению государства. И если бы не он, то катастрофу 1917 года Россия пережила бы еще в 1825-м.
Своего рода вариантом такой трактовки служат популярные сегодня конспирологические концепции, связанные с теорией заговора. К примеру, публицист Николай Стариков выступил с версией, что на самом деле декабристы были английскими шпионами, призванными развалить Россию изнутри.
– Есть ли реальные аргументы в пользу этой версии?
«Охранители» обвиняют декабристов еще и в том, что у них был план развалить Россию. Обычно ссылаются на Якова Ростовцева, который донес Николаю о заговоре, утверждая, что если он согласится взойти на престол, то от России отойдут Финляндия, Польша, Грузия, Бессарабия. Но это явно не были планы декабристов: скорее, это была чья-то провокация, призванная запугать Николая.
На самом деле тот же Пестель был сторонником жесточайшей централизации. Декабристы были готовы «отпустить» Польшу, поскольку понимали, что иначе, как и случилось в реальности, она будет постоянной головной болью. Никита Муравьев действительно выступал с планом разделения Российской империи на 13 «держав» и две «области». Но он во многом просто переписал конституцию Соединенных Штатов Америки, переведя понятие «штат» как «державу». Ни о какой широкой автономии там речи нет.
– Вы упомянули о трех вариантах. Третий – это герценовский?
– Да, и, на мой взгляд, он сегодня стал жертвой тяжелого мировоззренческого кризиса, переживаемого образованной частью нашего общества. После событий 1990-х годов интеллигенция утратила веру в «метафору мятежа» декабристов как образца для реального изменения исторического пути страны. К декабристам теперь относятся с огромной долей иронии и скепсиса.
Основная претензия интеллигенции такова: под знаменем декабристов мы шли в 1917-м – и получили сталинские репрессии, в 1991-м – и получили «лихие 90-е». Всякий раз мы были обмануты в своих ожиданиях. Так что все эти жертвы во имя народа напрасны. И, значит, знамя неправильное. Отсюда мысль: надо жить не ради народа, как завещали декабристы, а ради себя, решать свои личные проблемы.
Однако без этики самопожертвования, которую воплощали декабристы, общество просто не может жить и развиваться. Понятно, что подобную этику может исповедовать только меньшинство. Но именно оно задает тон в обществе. Если нет такого меньшинства, то все очень печально. Сейчас, обратите внимание, даже само слово «интеллигенция» вышло из оборота, оно практически не употребляется.
Иными словами, декабристы уходят на периферию исторической памяти. В общественном сознании они воспринимаются как маргиналы. Одни их громят, а другие не защищают. Они стали чужими для всех. Остается надеяться, что значимый для современного общества образец альтруизма и общественного служения снова появится. Им не обязательно станут декабристы. Но новый образ должен быть не менее притягательным, чем сотворенный гениальным Герценом. Кто разбудит нового Герцена.
Эту и другие статьи вы можете обсудить и прокомментировать в нашей группе ВКонтакте
Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 231 (5602) от 09.12.2015.
Миф о декабристах, или Кое-что о русском бунте
Приблизительное время чтения: 10 мин.
«Мятеж не может кончиться удачей»
Были на Руси республики, тот же Великий Новгород. Французская революция, начертавшая призыв к единению людей на знаменах, утонула в морях крови и стоила стране до четверти населения. Впрочем, как и все революции до нее и после (отчего-то процент потерь один, да и выход один — через диктатуру, только сроки расставания с «мечтой» разные, вероятно, в силу национального темперамента).
К. Кольман. Восстание декабристов. 1830-е гг.
Что же до крепостного права, то, во-первых, не все декабристы хотели его отменять (П. И. Пестель, например, очень сомневался). А во-вторых, ни один кабинет не сделал для прощания России с «вековечным злом» столько, сколько правительство Николая I, еще и сыну — Александру II — хватило «наработок» державного родителя. А сам Николай I? 20 миллионов человек — бывших государственных крестьян, ставших свободными задолго до реформы 1861 года. Немало. Но о них нам почему-то не рассказывали. Как, впрочем, и о многом, что касалось заговора декабристов.
Сухой остаток
В противном случае красивая картинка, с детства вставшая перед глазами: поручик Анненков под звуки «Кавалергарда век недолог…» мчится верхом по полю за мадемуазель Поли — грозила поблекнуть. Чего доброго мы узнали бы, что И. А. Анненков на Сенатской площади действовал против своих товарищей-декабристов. Что Полина Гебль поехала в Сибирь, оставив на руках у той самой бабушки — ни дать, ни взять Салтычихи — двух детей, рожденных вне брака. Что, что, что…
Слишком многое не встраивалось в привычные представления. Оставалось либо зажмурить глаза и принять миф безоглядно. Либо попытаться разузнать побольше, заранее понимая, что найденное может серьезно поколебать романтический стереотип. Откуда бралось это ощущение? Назовем его интуицией.
О декабристах так много написано: и восхищенного, и жалостливого, и критичного. Всех не опровергнешь. Все не подтвердишь. Есть проверенный метод: познавай дерево по плодам. А не по тем оберткам, в которых они продаются. Итак, что в сухом остатке? Без трогательных рассказов о сложных духовных исканиях, блестящем образовании и невозможности применить уникальные таланты в условиях самодержавия?
План Пестеля
Мысль об аморальности подобного шага, конечно, приходила в голову вождям заговора. И если сами они готовы были перешагнуть через душевные муки, то ни толпа, ни многочисленные рядовые участники, ни даже ряд высокопоставленных собратий, например, князь С. Г. Трубецкой, кровожадных стремлений не разделяли.
Логика хорошо знакома: что такое гибель одной семьи по сравнению со счастьем миллионов? Но истребление царствующего дома словно развязывает руки для кровавых бесчинств в остальной стране. Карательные органы, создание которых предусматривал Пестель, должны были насчитывать 50 тыс. человек. Позднее в Корпусе жандармов служило 4 тыс., включая нижние чины — суть внутренние войска. Зачем же Пестелю понадобилось так много? Для того чтобы «уговаривать» несогласных на республику соотечественников. Так что за монаршим родом последовали бы не великие, но многочисленные семейства. Только ли дворянские? Опыт начала XX в. показывает, что далеко нет.
Как сдавали своих
Историки сейчас изучают внутренние распри в кругу заговорщиков и знают, что на Московском съезде 1821 г. впервые в русской истории поднимался вопрос о разбойничьих экспроприациях — деньгах для революции. Что слежка друг за другом и вскрытие писем не были чужды героям 14 декабря. Их поведение после ареста в крепости настолько шокирует начинающих исследователей, что пришлось придумать два взаимоисключающих мифа. Дворянин-де отвечает по первому спросу, поэтому арестованные ничего не скрывали, называли товарищей, рассказывали все, что знали.
Другой вариант: декабристы хотели произвести впечатление крупной организации, чтобы правительство испугалось и пошло на уступки. Так, князь С. Г. Волконский на первом же допросе перечислил имена 22 членов общества, часть из которых оказалась вовсе непричастна. То есть оговорил людей.
Писались покаянные письма императору, предлагались услуги по раскрытию «всех сокровенных сторон заговора». В надежде спасти себя признавались почти наперегонки. Едва ли не больше всех показал К. Ф. Рылеев. Хотя никаких методов физического воздействия к арестованным не применялось. Подобные факты очень бы хотелось найти ранней советской историографии. Но увы.
В Петропавловской крепости очутились перепуганные мальчишки, которых схватили за руку после «праздника непослушания», и которые теперь повторяли: больше не будем.
200 ведер водки
Последнее в череде обвинительных пунктов — восстание Черниговского полка на Украине. Через несколько дней после событий на Сенатской площади поднял мятеж Черниговский полк под предводительством братьев Муравьевых.
Военные заговорщики считали, что, не привлекая народ, усилиями одной армии, они смогут захватить власть без кровавых эксцессов Французской революции. Но именно армия первой и отказалась подчиняться.
Революционные офицеры считали, что ведут полк на Петербург, помогать товарищам, однако оказались в положении заложников. Полк шел куда хотел. Он предался грабежу. Вскоре мятеж был подавлен. Когда у безвестного шинкаря спросили, как солдаты могли выпить 200 ведер водки, тот ответил: они не пили, а обливались.
Русский бунт… Почему же мы так охотно покупаемся на рассказы о нем?
Мученики новой веры
Страница рукописи А. С. Пушкина с изображениями повешенных декабристов. 1826
Пока тысячи зрительниц, затаив дыхание, следили за молодым Игорем Костолевским в белых лосинах, я чувствовала себя «плохишом». Потому что мне нравился Василий Ливанов в роли императора. Случилось как-то объяснять одному ученому мужу — талантливому специалисту европейского уровня — почему многие в моем поколении симпатизируют Николаю I. Чувствовала, что надо отшутиться: «Если у государя голос Крокодила Гены, то это ваш государь».
Меня не поняли. Сказалась возрастная разница. Для наших соотечественников, чья юность пришлась на 60-е годы XX века, для тех, к кому в 70-х — 80-х обращался Н. Я. Эйдельман, имея в виду не только и не столько реалии двухсотлетней давности, сколько «эпоху застоя» — декабристы остались «лучом света в темном царстве». Они пожертвовали собой не ради политических целей, а для того, чтобы развеять мрак над Россией… Дальше начинался миф — область не научных, а «религиозных» убеждений нашей интеллигенции.
На излете советского времени декабристам поклонялись истово. Ибо уже чувствовали: те, далекие революционеры (т. е., вроде, правильные люди) могли спасти нас от более близкого, кромешного ужаса начала XX века — гражданской войны, голода, крови, репрессий…
Однако началась сия, говоря словами В. В. Розанова, «буффонада» задолго до советской власти с ее неуклонным стремлением насаждать своих героев. В. И. Ленин требовал в рамках монументальной пропаганды увековечить жертвы старого режима. Так появился обелиск в Александровском саду под стенами Кремля с именами «социальных мыслителей» утопического направления Томмазо Кампанеллы и Джерарда Уинстенли. (Спроси сейчас студентов, кто такие, получишь в ответ невразумительное мычание). Был поставлен и гипсовый бюст А. Н. Радищеву в проломе ограды Зимнего дворца. Через полгода он был сброшен порывом ветра во время очередного наводнения. Символично?
Не будем делать вид, что советская пропаганда работала на пустом месте и что почва под ее посевы не была обильно унавожена заранее. Евгений Евтушенко с его «Лучшими из русского дворянства» явно пенял Льву Толстому:
«Мужиком никто не притворялся,
и, целуя бледный луч клинка,
лучшие из русского дворянства,
шли на эшафот за мужика».
Мужик по своей темноте и серости этого, конечно, не оценил, и когда над разжалованными декабристами во время казни раздались возгласы по-французски, солдаты, стоявшие в оцеплении, очень одобрили решение государя вешать бар. Казнено было пятеро. Эйдельман привел якобы слова А. Х. Бенкендорфа, который, наблюдая за казнью, склонил голову к гриве лошади и прошептал: «Ни в одной другой стране…» На самом деле фраза принадлежала М. С. Воронцову: «Ни в одной другой стране дело пятью виселицами бы не ограничилось». Видите, как легко предать цитате иной смысл, если оборвать ее в нужном месте?
Герцена разбудили
Обложка последнего выпуска альманаха Герцена и Огарева «Полярная звезда». Женева, 1868
Те из ученых, кому довелось конспектировать Ленина, помнят его характеристику: «узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа. Но они разбудили Герцена…». Именно А. И. Герцену — талантливому журналисту, работавшему в Англии, мы и обязаны декабристским мифом. Позднее картина только усложнялась, но не менялась по существу.
Типография «Колокола» и «Полярной звезды» располагалась в Лондоне. Англия после Наполеоновских войн — самый крупный игрок-тяжеловес на европейской арене. Самый опасный противник Российской империи. Поэтому поддержка оппозиционному журналисту всегда обеспечивалась. В Лондоне скрывался, например, Николай Тургенев — один из тогдашних «декабристских» невозвращенцев. Мастер высокого посвящения. Человек, которого Александр I побоялся арестовать дома, просто написав ему: «Брат мой, покиньте Россию». А вот Николай I требовал выдачи.
В школе всем задавали «Былое и думы». Я дальше сцены клятвы маленьких Герцена и Огарева на Воробьевых горах читать не захотела. Заставили. Поучительно. И прозрачно. С чего вдруг два мальчика преисполнились ненависти к молодому императору, только что приехавшему в Москву на коронацию? Само сакральное действо их бесит и раздражает. Государь представляется чудовищем, от которого надо защищать Свободу. Кто она такая, пока тоже неясно, но злости и досады море. Перед нами рассказ о детской одержимости. О плоде, который сгнил и почернел еще в завязи. Но цветок распустился. И этот уродливый цветок оказался очень притягателен для людей с отбитым духовным обонянием.
Герцен избрал для альманаха «Полярная звезда» знаменитый экслибрис — профили пяти казненных декабристов. Именно он в своих публикациях сумел неприметно для читателей соединить два ключевых архетипа — христианский и языческий. Личная жертва ради нового, нарождающегося мира. Пять мучеников за правду добровольно восходят на эшафот. И пять героев — со всеми атрибутами античного атлетизма, прекрасные душой и телом — борцов за республику, братьев Гракхов, новых Кассиев и Брутов, брошенных на растерзание хищным зверям самодержавия… Есть и палач — новый Цезарь. И исполнители, рангом пониже. И те, кто трепещут, не отваживаются поддержать, но сочувствуют. Это мы с вами.
Грустные выводы
Н. Бестужев. С. Г. Волконский с женой в камере в Петровской тюрьме. 1830
Почему души наших соотечественников так легко поддаются на соблазн уже два века подряд? Прежде всего, потому, что жизнь в России отнюдь не усеяна розами. Недаром во время следствия по разные стороны стола оказывались люди схожих взглядов на мир, просто одни считали военный мятеж допустимым средством исправления реальности, а другие видели в нем только путь к рекам крови и остановились, не переступив страшной черты.
Но, кроме того, дурную услугу нам оказывает природная сердобольность, понимаемая едва ли не как нравственный, религиозный долг. Страдание всегда воспринималось в народе как отметина свыше, проявление особой любви Божьей. Страдальцы избраны. Они терпят за Правду. Вспомним Марину Цветаеву: «Декабристы и версальцы — вашего полка». То есть кого бьют, те и правы. Но страдание бывает и в очищение, и в искупление. История декабристов — тому пример.
Сейчас исследования декабризма на новом витке. Появилась возможность говорить и о связи с масонством, и об иностранных обществах военных заговорщиков. Можно исследовать «свет и тени» движения. Можно много рассказать о жизни на поселениях в Сибири и о подвиге жен. Можно, можно, можно…
Но мне вспоминается недавний случай. Лектор между делом назвал имя А. И. Чернышева. Зал, состоявший из интеллигентных «бальзаковских дам», не прореагировал. «Ну, Чернышев, палач декабристов», — напомнили с трибуны. А-а, —закивали собравшиеся. Для меня Чернышев — крупный военный деятель, разведчик, укравший у Наполеона план наступления на Россию, позднее военный министр. Поэтому я засмеялась… и поняла, что смеюсь одна.
Вся надежда на любопытство более молодых людей. Говорят, они книг не читают. А может, и не стоит до бесконечности читать Герцена да пересматривать старый фильм?
На заставке: Н. П. Репин. Чита. Декабристы на мельнице (фрагмент). 1829-1830
Смотрите также:
Вера в социализм заменила Герцену религию
С восстанием крестьян неминуемо соединены будут ужасы, которых никакое воображение представить себе не может, и государство сделается жертвою раздоров и, может быть, добычею честолюбцев.
Полковник Трубецкой. 1844
Мы не хотим вызвать революцию, напротив, мы хотим предотвратить ее.
Полковник Бок. 1818
Согласна с Марией! Также имел место «экспорт» живого товара из России за рубеж. Еще при Николае Втором Россия стала конституционной монархией. Мальчик видел не только казнь, но и ужас людей при известии об аресте очередного молодого офицера: «А не моего ли сына арестовали?» А Николая Первого осудил даже монархист Тютчев
И правильно Герцен назвал Николая 1 тупым тираном.
