неправда что мы стареем просто мы устаем

Роберт Рождественский — Неправда, что время уходит: Стих

Неправда, что время уходит.
Это уходим мы.
По неподвижному времени.
По его протяжным долинам.
Мимо забытых санок посреди сибирской зимы.
Мимо иртышских плесов с ветром неповторимым.
Там, за нашими спинами,— мгла с четырех сторон.
И одинокое дерево, согнутое нелепо.
Под невесомыми бомбами — заиндевевший перрон.
Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба.
Там, за нашими спинами,— снежная глубина.
Там обожженные плечи деревенеют от боли.
Над затемненным городом песня: «Вставай, страна-а. »
«А-а-а-а…» — отдается гулко, будто в пустом соборе.
Мы покидаем прошлое.
Хрустит песок на зубах.
Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги.
И мы на нем оставляем клочья отцовских рубах
и надеваем синтетику, вредную для здоровья.
Идем к черте, за которой — недолгие слезы жен.
Осатанелый полдень.
Грома неслышные гулы.
Больницы, откуда нас вынесут.
Седенький дирижер.
И тромбонист, облизывающий пересохшие губы.
Дорога — в виде спирали.
Дорога — в виде кольца.
Но — отобедав картошкой или гречневой кашей —
историю Человечества до собственного конца
каждый проходит по времени.
Каждый проходит.
Каждый.
И каждому — поочередно — то солнечно, то темно.
Мы измеряем дорогу мерой своих аршинов.
Ибо уже установлено кем-то давным-давно:
весь человеческий опыт — есть повторенье ошибок…
И мы идем к горизонту.
Кашляем.
Рано встаем.
Открываем школы и памятники.
Звезды и магазины…
Неправда, что мы стареем!
Просто — мы устаем.
И тихо отходим в сторону, когда кончаются силы.

Источник

Неправда, что время уходит…

Неправда, что время уходит.
Это уходим мы.
По неподвижному времени.
По его протяжным долинам.
Мимо забытых санок посреди сибирской зимы.
Мимо иртышских плесов с ветром неповторимым.
Там, за нашими спинами, —
мгла с четырех сторон.
И одинокое дерево, согнутое нелепо.
Под невесомыми бомбами —
заиндевевший перрон.
Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба.
Там, за нашими спинами, —
снежная глубина.
Там обожженные плечи деревенеют от боли.
Над затемненным городом
песня:
«Вставай, страна-а. »
«А-а-а-а…» — отдается гулко, будто в пустом соборе.
Мы покидаем прошлое.
Хрустит песок на зубах.
Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги.
И мы на нем оставляем
клочья отцовских рубах
и надеваем синтетику, вредную для здоровья.
Идем к черте, за которой —
недолгие слезы жен.
Осатанелый полдень.
Грома неслышные гулы.
Больницы,
откуда нас вынесут.
Седенький дирижер.
И тромбонист,
облизывающий пересохшие губы.
Дорога — в виде спирали.
Дорога — в виде кольца.
Но —
отобедав картошкой или гречневой кашей —
историю Человечества
до собственного конца
каждый проходит по времени.
Каждый проходит.
Каждый.
И каждому — поочередно —
то солнечно, то темно.
Мы измеряем дорогу
мерой своих аршинов.
Ибо уже установлено кем-то давным-давно:
весь человеческий опыт —
есть повторенье ошибок…
И мы идем к горизонту.
Кашляем.
Рано встаем.
Открываем школы и памятники.
Звезды и магазины…
Неправда, что мы стареем!
Просто — мы устаем.
И тихо отходим в сторону,
когда кончаются силы.

Источник

Неправда что мы стареем просто мы устаем

Неправда, что время уходит.
Это уходим мы.
По неподвижному времени.
По его протяжным долинам.
Мимо забытых санок посреди сибирской зимы.
Мимо иртышских плесов с ветром неповторимым.
Там, за нашими спинами,-
мгла с четырех сторон.
И одинокое дерево, согнутое нелепо.
Под невесомыми бомбами —
заиндевевший перрон.
Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба.
Там, за нашими спинами,-
снежная глубина.
Там обожженные плечи деревенеют от боли.
Над затемненным городом
песня:
«Вставай, страна-а. »
«А-а-а-а. » — отдается гулко, будто в пустом соборе.
Мы покидаем прошлое.
Хрустит песок на зубах.
Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги.
И мы на нем оставляем
клочья отцовских рубах
и надеваем синтетику, вредную для здоровья.
Идем к черте, за которой —
недолгие слезы жен.
Осатанелый полдень.
Грома неслышные гулы.
Больницы,
откуда нас вынесут.
Седенький дирижер.
И тромбонист,
облизывающий пересохшие губы.
Дорога — в виде спирали.
Дорога — в виде кольца.
Но —
отобедав картошкой или гречневой кашей —
историю Человечества
до собственного конца
каждый проходит по времени.
Каждый проходит.
Каждый.
И каждому — поочередно —
то солнечно, то темно.
Мы измеряем дорогу
мерой своих аршинов.
Ибо уже установлено кем-то давным-давно:
весь человеческий опыт —
есть повторенье ошибок.
И мы идем к горизонту.
Кашляем.
Рано встаем.
Открываем школы и памятники.
Звезды и магазины.
Неправда, что мы стареем!
Просто — мы устаем.
И тихо отходим в сторону,
когда кончаются силы.

Надо верить в обычное.
Надо рассчитывать
здраво.
У поэтов
с убийцами,
в сущности,
равная слава.
Кто в веках уцелел?
Разберись
в наслоенье мотивов.
Мы не помним
царей.
Помним:
были Дантес и Мартынов.
Бесшабашные,
нервные,
святые «блюстители долга».
Ну подумаешь,
невидаль:
однажды вспылили —
и только!
За могильной оградою
все обвиненья
напрасны.
Пахнут
их
биографии
лишь
типографскою
краской.
Вот они на портретах
с улыбками благопристойными.
Так что цельтесь
в поэтов —
и вы попадете
в историю!

Город прославился так:
Вышел
военный чудак,
старец
с лицом молодым.
«Парни,-
сказал он,-
летим!
Мальчики,
время пришло,
Дьявольски нам повезло. »
В семь сорок девять утра
все было так, как вчера.
«Точка.
—
вздохнул офицер,-
чистенько
вышли
на цель. »
В восемь двенадцать утра
сказано было:
«Пора. »
В восемь пятнадцать,
над миром взлетев,
взвыл торжествующе
дымный клубок!
Солнце зажмурилось,
похолодев.
Вздрогнули оба:
и «боинг»,
и бог.
Штурман воскликнул:
«Ой, как красиво. »
В эту секунду
в расплавленной мгле
рухнули
все представленья о зле.
Люди узнали,
что на Земле
есть Хиросима.
И нет Хиросимы.

Хотя б во сне давай увидимся с тобой.
Пусть хоть во сне
твой голос зазвучит.
В окно —
не то дождем,
не то крупой
с утра заладило.
И вот стучит, стучит.
Как ты необходима мне теперь!
Увидеть бы.
Запомнить все подряд.
За стенкою о чём-то говорят.
Не слышу.
Но, наверно,— о тебе.
Наверное,
я у тебя в долгу,
любовь, наверно, плохо берегу:
хочу услышать голос —
не могу!
Лицо пытаюсь вспомнить —
не могу.

. Давай увидимся с тобой хотя б во сне!
Ты только скажешь, как ты там.
И всё.
И я проснусь.
И легче станет мне.
Наверно, завтра
почта принесет
письмо твое.

А что мне делать с ним?
Ты слышишь?
Ты должна понять меня —
хоть авиа,
хоть самым скоростным,
а все равно пройдет четыре дня.
Четыре дня!
А что за эти дни
случилось —
разве в письмах я прочту?!
Как эхо от грозы, придут они.

Давай увидимся с тобой —
я очень жду —
хотя б
во сне!
А то я
не стерплю,
в ночь
выбегу
без шапки,
без пальто.
Увидимся давай с тобой,
а то.
А то тебя сильней я полюблю.

ОБЩЕЖИТИЕ
Ау,
общежитье, «общага»!
Казнило ты нас и прощало.
Спокойно,
невелеречиво
ты нас ежедневно учило.
Друг друга ты нам открывало.
И верило, и согревало.
(Хоть больше гудели,
чем грели
слезящиеся батареи. )

Ау, общежитье, «общага»!
Ты многого не обещало.
А малого
мы не хотели.
и звезды над нами летели.
Нам было уверенно вместе.
Мы жить собирались
лет двести.

Ау, общежитье, «общага».
Нас жизнь развела беспощадно.
До возраста
повыбивала,
как будто война бушевала.

А тогда
все мы были бессмертны.

Пусть любить не умеешь. душою!
Помни хоть немного. помни.
Я люблю тебя очень. можно?
Даже если нельзя. Буду.

ПОМОГИТЕ МНЕ, СТИХИ!

Помогите мне, стихи!
Так случилось почему-то:
на душе
темно и смутно.
Помогите мне,
стихи.
Слышать больно.
Думать больно.
В этот день и в этот час
я —
не верующий в Бога —
помощи прошу у вас.
Помогите мне,
стихи,
в это самое мгновенье
выдержать,
не впасть в неверье.
Помогите мне,
стихи.
Вы не уходите прочь,
помогите, заклинаю!
Чем?
А я и сам не знаю,
чем вы можете
помочь.
Разделите эту боль,
научите с ней расстаться.

Помогите мне
остаться
до конца
самим собой.
Выплыть.
Встать на берегу,
снова
голос
обретая.
Помогите.

И тогда я
сам
кому-то помогу.

БАЛЛАДА О ТАЛАНТЕ, БОГЕ И ЧЕРТЕ

И строки
на бумаге
проступали,
как письмена,—
отдельно от него.

И было столько гнева и напора
в самом возникновенье
этих строк.
Талант, как на медведя,
шел
на бога!
И черта
скручивал
в бараний рог.
Талант работал.
Зло.
Ожесточенно.
Перо макая
в собственную боль.
Теперь он богом был!
И был он чертом!
А это значит:
был
самим собой.
И восходило солнце
над строкою.

Крестился черт.
И чертыхался бог.
«Да как же смог он
написать
такое?!»
. А он
еще и не такое
мог.

Мы цапаемся жестко,
Мы яростно молчим.
Порою-
из пижонства,
порою-
без причин.
На клятвы в дружбе крупные
глядим,как на чуму.
Завидуем друг другу мы,
не знаю почему.
Взираем незнакомо
с придуманных высот,
считая,
что другому
отчаянно везет.
Ошибок не прощаем,
себя во всем виним.
Звонить не обещаем.
И все ж таки звоним!
Бывает:
в полдень хрупкий
мне злость моя нужна.
Я поднимаю трубку:
«Ты дома,
старина. «
Он отвечает:
«Дома.
Спасибо-рад бы.
Но. «
И продолжает томно,
и вяло,
и темно:
«Дела.
Прости.
Жму руку. «
А я молчу,взбешен.
Потом швыряю трубку
и говорю:
«Пижон!!»
Но будоражит полночь
звонок из темноты.
А я обиду помню.
Я спрашиваю:
«Ты?»
И отвечаю вяло.
Уныло.
Свысока.
И тут же оловянно
бубню ему:
«Пока. «
Так мы живем и может,
ругаемся зазря.
И лоб в раздумьях морщим,
тоскуя и остря.
Пусть это все мальчишеством
иные назовут.
Листы бумаги
чистыми
четвертый день живут,-
боюсь я слов истертых,
как в булочной ножи.

Я знаю:
он прочтет их
и не простит мне
лжи!

ПОДКУПЛЕННЫЙ
«Все советские писатели подкуплены. »
Так пишут о нас на Западе

Я действительно подкуплен.
Я подкуплен.
Без остатка.
И во сне.
И наяву.
Уверяют советологи:
«Погублен. »
Улыбаются товарищи:
«Живу. »

Я подкуплен
ноздреватым льдом кронштадтским.
И акцентом коменданта-латыша.
Я подкуплен
военкомами гражданской
и свинцовою водою Сиваша.
Я еще подкуплен снегом
белым-белым.
Иртышом
и предвоенной тишиной.
Я подкуплен кровью
павших в сорок первом.
Каждой каплей.
До единой.
До одной.
А еще подкуплен я костром.
Случайным,
как в шальной игре десятка при тузе.
Буйством красок Бухары.
Бакинским чаем.
И спокойными парнями с ЧТЗ.
Подкупала
вертолетная кабина,
ночь
и кубрика качающийся пол.
Как-то женщина пришла.
И подкупила.
Подкупила —
чем?—
не знаю
до сих пор.
Но тогда-то жизнь
я стал считать по веснам.
Не синицу жду отныне,
а скворца.
Подкупила дочь
характером стервозным,—
вот уж точно,
что ни в мать
и ни в отца.
Подкупил Расул1
насечкой на кинжале.
Клокотанием —
ангарская струя.
Я подкуплен и Палангой,
и Кижами.
Всем, что знаю.
И чего не знаю
я.
Я подкуплен зарождающимся словом,
не размененным пока на пустяки.
Я подкуплен
Маяковским2 и Светловым3.
И Землей,
в которой сбудутся стихи.
И не все еще костры отполыхали.
И судьба еще угадана не вся.
Я подкуплен.
Я подкуплен с потрохами.
И поэтому купить меня
нельзя.
1969

БАЛЛАДА О ЗЕНИТЧИЦАХ

Как разглядеть за днями след нечёткий?
Хочу приблизить к сердцу этот след…
На батарее были сплошь – девчонки.
А старшей было
восемнадцать лет.
Лихая чёлка над прищуром хитрым,
бравурное презрение к войне…
В то утро
танки вышли
прямо к Химкам.
Те самые.
С крестами на броне.

И старшая, действительно старея,
как от кошмара заслонясь рукой,
скомандовала тонко:
— Батарея-а-а!
(Ой мамочка.
Ой родная. )
Огонь! –
И – залп!
И тут они заголосили,
девчоночки.
Запричитали всласть.
Как будто бы вся бабья боль России
в девчонках этих
вдруг отозвалась.
Кружилось небо – снежное, рябое.
Был ветер
обжигающе горяч.
Былинный плач висел над полем боя,
он был слышней разрывов,
этот плач!
Ему – протяжному – земля внимала,
остановясь на смертном рубеже.
— Ой, мамочка.
— Ой, страшно мне.
— Ой, мама. –
И снова:
— Батарея-а-а! –
И уже
пред ними, посреди земного шара,
левее безымянного бугра
горели
неправдоподобно жарко
четыре чёрных танковых костра.
Раскатывалось эхо над полями,
бой медленною кровью истекал…
Зенитчицы кричали
и стреляли,
размазывая слёзы по щекам.
И падали.
И поднимались снова.
Впервые защищая наяву
и честь свою
(в буквальном смысле слова!).
И Родину.
И маму.
И Москву.
Весенние пружинящие ветки.
Торжественность венчального стола.
Неслышанное:
«Ты моя – навеки. »
Несказанное:
«Я тебя ждала…»
И губы мужа.
И его ладони.
Смешное бормотание во сне.
И то, чтоб закричать
в родильном
доме:
«Ой, мамочка!
Ой, мама, страшно мне!!»
И ласточку.
И дождик над Арбатом.
И ощущенье полной тишины…
…Пришло к ним это после.
В сорок пятом.
Конечно, к тем,
кто сам пришёл
с войны.
________________________

Был расспрашиван холоп строгим способом.
Шли от засветла расспросы и до затемна.
Дыбой гнули мужика, а он упорствовал:
«Обязательно взлечу. Обязательно. «.
— Вдруг и вправду полетит, мозгля крамольная?
Вдруг понравится царю потеха знатная?
Призадумались бояре и промолвили:
«Ладно. Что тебе, холоп, к работе надобно?»

Слух прошёл по Москве:
«- Лихие дела…
— Мужичонка…
— Чтоб мне с места не встать!…
— Завтра в полдень, слышь?…
— Два великих крыла.
— На Ивановской…
— аки птица летать…»

— Что? Творишь, холоп?
— Не худое Творю.
— Значит хочешь ВзлететЬ?
— Даже очень хочу.
— Аки птица Говоришь?
— Аки птица Говорю.
— Ну,А как не взлетишь!?
— Непременно Взлечу!

Вот он крыльями взмахнул…
Сделал первый шаг…
Вот он чаще замахал…
От усердья взмок…
Вот на цыпочки встал…
Да не взлеталось никак…
Вот он щёки надул…
Да взлететь не смог…
Он и плакал, и молился, и два раза отдыхал…
Закатив глаза подпрыгивал по-заячьи…
Он поохивал, присвистывал, он крыльями махал…
И ногами семенил, как в присядочке…
По земле стучали крылья…
Крест мотался на груди…
Обдавала пыль вельможного боярина…
Мужичку уже кричали:
«Ну чего же ты?! Лети.
Обещался, так взлетай, окаянина. »
И тогда он завопил:
«Да где ж ты. Господи. «.
И купца задел крылом, пробегаючи…
Вся Ивановская площадь взвыла в хохоте,
Так, что брызнули с крестов стаи галочьи…

Источник

Поэзия Роберта Рождественского

Города, начинающиеся с вокзалов.
Есть у каждого города
возраст и голос.
Есть одежда своя.
И особенный запах.
И лицо,
И не сразу понятная
гордость.

Города, города!
Сколько было вас —
разных?!
Деревянные,
каменные,
глинобитные,
будто гвозди,
в промерзшую землю
забитые,
города, где любовь.
И работа.
И праздник.

Сколько раз, города,
вы
бежали навстречу,
задирая над нами
кулаки семафоров.

Становился все ближе,
различался все резче
и домов
и заборов запутанный ворох —

Города,
озорные и полные грусти.
Сколько раз
к запыленным вагонам несли вы
папиросы и яблоки,
рыбу и грузди,
крутобокие дыни,
размякшие сливы!

Пиво в кружках тяжелых
и пиво
навынос.
. А вокзал,
как пальто для мальчишки,—
на вырост!

Так и кажется:
он из грядущего года,
из грядущего года,
не от этого
города.
Отправленье.
Под самые тучи запущен
паровозный гудок.
И, рванувшись на запад,
остаются в прошлом
остаются
в будущем
города,
начинающиеся с вокзалов.

Неправда, что время уходит.
Это уходим мы.
По неподвижному времени.
По его протяжным долинам.
Мимо забытых санок посреди сибирской зимы.
Мимо иртышских плесов с ветром неповторимым.
Там, за нашими спинами,—
мгла с четырех сторон.
И одинокое дерево, согнутое нелепо.
Под невесомыми бомбами —
заиндевевший перрон.
Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба.
Там, за нашими спинами,—
снежная глубина.
Там обожженные плечи деревенеют от боли.
Над затемненным городом
песня:
«Вставай, страна-а. »
«А-а-а-а. » — отдается гулко, будто в пустом соборе.
Мы покидаем прошлое.
Хрустит песок на зубах.
Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги.
И мы на нем оставляем
клочья отцовских рубах
и надеваем синтетику, вредную для здоровья.
Идем к черте, за которой —
недолгие слезы жен.
Осатанелый полдень.
Грома неслышные гулы.
Больницы,
откуда нас вынесут.
Седенький дирижер.
И тромбонист,
облизывающий пересохшие губы.
Дорога — в виде спирали.
Дорога — в виде кольца.
Но —
отобедав картошкой или гречневой кашей —
историю Человечества
до собственного конца
каждый проходит по времени.
Каждый проходит.
Каждый.
И каждому — поочередно —
то солнечно, то темно.
Мы измеряем дорогу
мерой своих аршинов.
Ибо уже установлено кем-то давным-давно:
весь человеческий опыт —
есть повторенье ошибок.
И мы идем к горизонту.
Кашляем.
Рано встаем.
Открываем школы и памятники.
Звезды и магазины.
Неправда, что мы стареем!
Просто — мы устаем.
И тихо отходим в сторону,
когда кончаются силы.

Не убий!—
в полумраке
грошовые свечи горят.
Из глубин
возникают слова
и становятся в ряд.
Если боль
и набухли кровавые кисти рябин,
если бой,—
кто услышит твое:
«Не убий..»?

Читайте также: Ten four что значит

Мы слышны
только самым ближайшим
друзьям и врагам.
Мы смешны,
если вечность
пытаемся бросить к ногам.
Есть предел
у цветка,
у зари
и у сердца в груди.
Мир людей.
И над каждым библейское:
«Не укради. »
Мир
дрожит,
будто он искупался
в январской воде.
Надо
жить!
У последней черты.
На последней черте.
Думать всласть.
Колесить, как товарный вагон
И не красть.

Разве что —
У богов.
Огонь.

Над головой
созвездия мигают.
И руки сами тянутся
к огню.

Такая жизненная полоса,
а, может быть, предначертанье свыше.
Других
я различаю голоса,
а собственного голоса
не слышу.
И все же он, как близкая родня,
единственный,
кто согревает в стужу.
До смерти будет он
внутри меня.
Да и потом
не вырвется наружу.

ПАМЯТИ МИХАИЛА СВЕТЛОВА

Какие памятники
ставятся волшебникам?
Из мрамора?
Из бронзы?
Из стекла.

Довольствуемся
слабым утешением,
что нас позвали
важные дела.
Так повелось,
что вечера
задымлены
и опровергнуть
ничего нельзя.
При жизни —
рядовые собутыльники.
А после смерти —
лучшие друзья.

Однажды в полдень
сказку встретить можно.
Не проходи
и запросто присядь.
А сказка
курит,
пьет коньяк с лимоном
и спрашивает:
«Как живешь, босяк. »
И вот уже
сначала жизнь задумана!
Построен за ночь
город на песке.

Сидит на стуле
добрая
сутулая
романтика
в усталом пиджачке.
Она и не кончалась —
время не было.
Она не отдыхала —
век
не тот.
Она,
прервав остроты,
нежно-нежно
на солнце
руку тонкую кладет.
Молчит —
а пальцы слушаются слабо.
И непривычно тихо за столом.
Струится и подрагивает
слава,
как воздух
над пылающим костром.1

Пожалуйста,
это письмо
порви.
И меня за него
прости.
А впрочем,
дело совсем не в нем.
Просто, трудно терпеть.
Море гудит за моим окном,
как поезд,
идущий к тебе.

* * *
Помогите мне, стихи!
Так случилось почему-то:
на душе
темно и смутно.
Помогите мне,
стихи.
Слышать больно.
Думать больно.
В этот день и в этот час
я —
не верующий в Бога —
помощи прошу у вас.
Помогите мне,
стихи,
в это самое мгновенье
выдержать,
не впасть в неверье.
Помогите мне,
стихи.
Вы не уходите прочь,
помогите, заклинаю!
Чем?
А я и сам не знаю,
чем вы можете
помочь.
Разделите эту боль,
научите с ней расстаться.

Помогите мне
остаться
до конца
самим собой.
Выплыть.
Встать на берегу,
снова
голос
обретая.
Помогите.

И тогда я
сам
кому-то помогу.

Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест.
Я тащил на усталой спине свой единственный крест.
Было холодно так, что во рту замерзали слова.
И тогда я решил этот крест расколоть на дрова.
И разжег я костер на снегу.
И стоял.
И смотрел,
как мой крест одинокий удивленно и тихо горел.
А потом зашагал я опять среди черных полей.
Нет креста за спиной.

Без него мне
еще тяжелей.

Этих снежинок
смесь.
Этого снега
прах.
Как запоздалая месть
летнему
буйству
трав.
Этих снежинок
явь,
призрачное
крыло.
Белого небытия
множественное число.
Этого снега
нрав.
Этого снега
боль:
в небе
себя разъяв,
стать на земле
собой.
Этого снега
срок.
Этого снега
круг.
Странная мгла дорог,
понятая не вдруг.
Выученная
наизусть,
начатая с азов,
этого снега
грусть.
Этого снега
зов.
Медленной чередой
падающие из тьмы
в жаждущую ладонь
прикосновенья
зимы.

«Все советские писатели подкуплены. »
Так пишут о нас на Западе

Я подкуплен
ноздреватым льдом кронштадтским.
И акцентом коменданта-латыша.
Я подкуплен
военкомами гражданской
и свинцовою водою Сиваша.
Я еще подкуплен снегом
белым-белым.
Иртышом
и предвоенной тишиной.
Я подкуплен кровью
павших в сорок первом.
Каждой каплей.
До единой.
До одной.
А еще подкуплен я костром.
Случайным,
как в шальной игре десятка при тузе.
Буйством красок Бухары.
Бакинским чаем.
И спокойными парнями с ЧТЗ.
Подкупала
вертолетная кабина,
ночь
и кубрика качающийся пол.
Как-то женщина пришла.
И подкупила.
Подкупила —
чем?—
не знаю
до сих пор.
Но тогда-то жизнь
я стал считать по веснам.
Не синицу жду отныне,
а скворца.
Подкупила дочь
характером стервозным,—
вот уж точно,
что ни в мать
и ни в отца.
Подкупил Расул
насечкой на кинжале.
Клокотанием —
ангарская струя.
Я подкуплен и Палангой,
и Кижами.
Всем, что знаю.
И чего не знаю
я.
Я подкуплен зарождающимся словом,
не размененным пока на пустяки.
Я подкуплен
Маяковским и Светловым
И Землей,
в которой сбудутся стихи.
И не все еще костры отполыхали.
И судьба еще угадана не вся.
Я подкуплен.
Я подкуплен с потрохами.
И поэтому купить меня
нельзя.

Другие статьи в литературном дневнике:

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

Источник